EST | ENG

 

ПЕЭП ВУНДЕР

(1936)

Я родился в воскресенье, 8 ноября 1936 года, в 18.45, в волости Палмсе, в семье констебля. Время моего рождения зафиксировано в календарике моей матери. Я убедился, что появиться на свет в воскресный день означает родиться под счастливой звездой, и лишь этим объясняю то, что остался в живых единственный из семи членов нашей семьи. 14 июня 1941 года всех нас депортировали, а через 11 месяцев выжил только я. Моя мать, стремившаяся любой ценой спасти жизнь детей, умерла от голода 30 января 1942 года в деревне Медведка Томской области. Двое братьев угасли до мамы, а сестра и самый маленький братишка – после неё. Чудом выживший и выбравшийся на родину, более пятидесяти лет я ощущаю неодолимую потребность выполнить долг перед всеми оставшимися в том суровом краю.

Наш хутор Пялло - один из старейших в Вызу. Мой прадед Якоб Клаус родился в 1823 году и был шкипером принадлежащего поместью Палмсе галгаса (парусника) «Гроссмуттер». В 1866 году он один из первых выкупил хутор Пялло. Мийна Клаус-Вёссо родилась в 1833 году. На Юрьев день 1867 года Якоб и Мийна поселились в своём доме на хуторе Пялло. В те годы Вызу стал развиваться как курорт, и новый дом зачастую сдавался дачникам из Петербурга. Я. Клаус, к несчастью, утонул в таллиннском порту. Его сын Ханс Клаус, рождённый в 1861 году, получил по тому времени очень хорошее образование, и его неоднократно избирали волостным старостой. Согласно его завещанию хутор подлежал разделу на три части между вдовой и её двумя сёстрами. Поскольку у двоюродного деда детей не было, вдова вернулась к своим родным, а хозяйкой хутора сделалась моя бабушка. Бабушка родилась в 1864 году, а дед Яан Вейнман – в 1856 году. Вместе с ними обрели новый дом и их две дочери: моя тётка Ванда (род. в 1904 г.) и моя мать Эрика (род. в 1905г.). Когда в 1908 году умер дед, ведение хуторского хозяйства бабушка полностью взяла на себя. Мама и тётя учились вместе сначала в Вызуской четырёхклассной школе, затем – в Раквереской женской гимназии.

Отец мой, Вольдемар Вундер, родился 10 ноября 1904 года в волости Кареда, уезда Ярвамаа. Он окончил Пайдескую гимназию, служил на бронепоездах, в чине поручика окончил военное училище, а затем поступил в высший класс полицейской школы. После окончания полицейской школы в 1929 году его назначили констеблем Виру-Ярваской префектуры в волости Палмсе. Бабушка констеблю сдала квартиру, и тут-то произошла встреча моих родителей. Тремя годами позже, 10 июня 1932 года, была их свадьба. Венчание состоялось в Таллинне, в церкви Святого Духа. Отец отправился на новое место службы в Виру-Кабала. Первой родилась сестра Элль 4 августа 1933 года, вторым – брат Энн 11 декабря 1934 года, и я оказался третьим ребёнком. В том же 1936 году в качестве констебля отец вернулся в Вызу, и мой жизненный путь начался в родном хуторе. Младший брат Пеар родился 20 февраля 1939 года. Первые четыре года я беззаботно жил у себя дома. Мать, отец и дети жили в новом доме, а летом прибывали дачники. Хорошими знакомыми стали нам скульптор Яан Коорт, президент Кредитного банка Пауль Эпик, государственный судья Мартин Таэвере и многие другие адвокаты и судьи из Раквере и Тарту. Из воспоминаний первых лет запомнилась одна картина - бабушкины похороны 23 февраля 1941 года. Помню бабушку в гробу на холодной веранде и поминальный стол в горнице. Ещё помню момент июньского переворота, когда над дверью веранды нашего дома висели два флага: наш сине-черно-белый и новый, красный. В августе 1940 года отца уволили из префектуры. Он устроился десятником в лесничестве Сагади. Место отца занял один местный сезонный рабочий с четырёхклассным образованием - Аренд Лиллеберг, который большую часть дня занимался тем, что на полях газеты отрабатывал свою подпись. На следующий год он был назначен политруком Раквереской милиции.

И вот наступило роковое 14 июня 1941 года, сгубившее нашу семью. За нами пришли неожиданно. Было утро, отец успел уже уйти в сберкассу, где он тогда работал кассиром. Стол в кухне был накрыт для завтрака. Этот стол, заставленный кушаньями, был перед моими глазами все пять голодных лет в далёкой Сибири. Среди пришедших за нами были капитан НКВД, волостной парторг Эрих Леэметс, председатель исполкома Густав Лихолм, один активист из Вяйке-Маарья, по фамилии Вейнтроп, и один солдат. Помню раскрытые двери и выдвинутые ящики шкафов с выкинутыми оттуда вещами, волостную управу в Палмсе, где мы вместе с другими семьями томились целый день в ожидании транспорта. Когда за людьми прибыл большой автобус, наша семья в него так и не уместилась. Лишь вечером нас с вещами увезли в открытом грузовике. В поздний час прибыли мы в Раквере и сразу же направились к составу, где нас разместили по теплушкам. В вечернем свете я в последний раз увидел своего отца с рюкзаком за спиной, идущего к передним вагонам. Все следующие события, годы голода и смертей я могу воссоздать лишь по отдельным воспоминаниям, рассказам товарищей по несчастью и множеству архивных материалов. Я, один из немногих живых свидетелей, должен запечатлеть преступления коммунистов, совершённые 14 июня 1941 года против эстонского народа.

Я не помню те мытарства, которые сопровождали нас на протяжении долгого переезда по России в Томскую область. Помню только шеренги вооружённых солдат вдоль полотна железной дороги в тех немногих местах, где нам позволялось ненадолго выйти из вагонов. Мне было интересно новое окружение, города, люди... Почему всё это происходит, мне было непонятно. По велению тётки в 11 лет я записал о своём первом путешествии: « ... но ни я, ни брат – никто из нас не знал, почему солдаты с ружьями и почему нас увозят куда-то в Россию». В Новосибирск мы прибыли 30 июня, где нас тут же погрузили на большой паром. На нём оказалось 780 – 790 эстонцев и около 1100 латышей. Из этого рейса запомнилась огромная, широкая река Обь. Смерти первых малышей на пароме ( 7 июля ) я не запомнил. 10 июля мы прибыли в Айполово и там с вещами сидели мокрые под проливным дождём. Эту грозу помнят все. Потом мы втроём, без мамы, были где-то в большом помещении на полу, как и многие другие. Мама находилась тогда где-то в другом месте с двухлетним умирающим Пеаром. Дети умирали там друг за другом ежедневно. Теперь знаю, что к 1 октября 1941 года в Васюганском районе умерло 33 эстонских ребёнка. Когда мы там сидели на полу, к нам подошла одна эстонка, поговорила с нами и дала старшей сестре денег для матери. Так восьмилетняя Элль неожиданно сделалась главой семьи! Я до сих пор не знаю, кто была эта женщина, но её доброты забыть нельзя. После смерти брата Пеара мы поплыли дальше вместе с другими семьями на маленьком пароме вверх по реке Васюган к конечному месту высылки. Таковым стала деревня Медведка, одна из беднейших в тех краях. В Медведке нас настиг настоящий голод. Той весной на реке Обь было невиданное наводнение, и урожай картофеля на полях местных жителей выдался скудный. Помню маленькую лачужку с одним- единственным помещением, в котором была большая русская печь. Когда умер брат Энн, самый слабый из нас, этого я не помню. Помню постоянную нехватку продуктов и то, как мать уходила с вещами для обмена на еду, после чего нам удавалось поесть. Однажды она достала горстку муки и испекла из неё что-то вроде лепёшки. Помню в той же деревне наше другое место проживания, которое было немного больше прежнего и смутно помню тамошних хозяев. Там 30 января 1942 года умерла мама, успев произвести на свет пятого ребёнка – братишку Яака-Андреса. Брат родился 12 декабря 1941 года. Навеки запомнился последний вечер жизни мамы. У неё в гостях были другие эстонцы, и все они сидели за столом вместе с мамой. На следующий день мамы не стало... От товарищей по несчастью я узнал, что мама, видимо, угасла во сне, с младенцем на груди. Когда мамино тело окоченело, об этом всех оповестил полуторамесячный ребёнок. Помню сестру, спящую рядом со мной на полу, и маленького братика, лежавшего ещё некоторое время в каком-то ящике под потолком. Элль тихо умерла утром 4 апреля 1942 года. Она проснулась, села, тяжело вздохнула и тут же упала назад, рядом со мной. Это и была её кончина. Мы остались вдвоём с новорожденным братиком. Непостижимо, каким образом это крошечное создание продержалось ещё два месяца. Он умер 20 мая 1942 года. С этого дня я остался один, хотя десятилетиями надеялся воссоединиться с арестованным отцом, который на полвека канул в неизвестность.

Отец погиб в декабре 1941 года в Ступино, в лагерном пункте №8 Севураллага. Об этом я узнал лишь в 1990 году, так как советская власть скрывала от родных судьбы умерших и казнённых в неволе. В Тарту я встретился с человеком, оказавшимся свидетелем смерти моего отца. Его сослуживец из Раквере Каарел Парвеотс принадлежит к тем немногим из 750 эстонских мужчин, которым 3 июля 1941 года удалось живыми прибыть в лагерь смерти Сосьва. Из его рассказа я понял, что настоящую дату смерти отца я никогда так и не узнаю – официальный документ истине не соответствует. Это произошло после 17 декабря и до Нового года. Каарел Парвеотс был в том помещении, куда внесли упавшего на лесоповале отца. Той же ночью отец умер.

Меня от голодной смерти спасла весна и, видимо, чудо. Когда лёд на реке сошёл и началось судоходство, из этих голодных деревень собрали всех сирот, подобных мне, и отправили в детдом, в Айполово. Мы прибыли туда 22 июня 1942 года, как записано в регистрационной книге. Смутно помню летнюю жару и пыльную дорогу в Айполово. Вспоминается, как меня избили двое местных больших мальчишек и отняли единственную конфету или кусок сахару, что я судорожно сжимал в кулаке. Из Айполова меня отправили вместе с парой эстонских дошколят в Тогурский детдом. Из этого переезда мне запомнилась такая же маленькая светловолосая девчушка, с которой мы вместе скрывались от обидчиков, называясь братом и сестрой. Теперь знаю, что имя её Хельги Нурк. Позднее она вместе со мной возвратилась в Эстонию. После прибытия в Тогур следует провал в памяти, что можно объяснить страшным голодом, который съедает мозговые клетки. Я заболел кровавым поносом, который многих из нас свёл в могилу. Помню момент, когда открыл глаза и увидел помещение, в котором лежал, и ещё кого-то в белом халате. Это был изолятор Тогурского детдома, где за мной ухаживала медсестра. К другим детям я попал после выздоровления лишь поздней осенью или зимой 1943 года. Сначала были ребята, с которыми я мог перемолвиться словом на своём языке. Помню и более поздний момент, когда я с кем-то из них попытался заговорить по-эстонски, но так и не сумел вымолвить ни слова. Я забыл родной язык и слился с многонациональной массой. Пользоваться родным языком было запрещено. В детдомах воспитывали советских людей, и впоследствии из многих получились достойные работники органов госбезопасности (как председатель КГБ ЭССР Владимир Пооль). Играли детдомовские мальчишки в основом в войну между «своими» и «фашистами», «красными» и «белыми». Выступать на стороне «врагов» никому добровольно не хотелось, и поэтому туда насильно определяли слабейших. Кидание камнями было обычной формой сражения, и мне хорошо запомнились кровоточащие раны на голове. Слабейшим обычно доставалось от всех. Хорошо помню день, когда моё терпение лопнуло. Когда меня в очередной раз стали донимать, я воспротивился да так оттузил задиру, что вылил на него всю злость, которая во мне до тех пор накопилась. Ещё несколько подобных случаев, и число моих обидчиков небывало уменшилось. Я прочно утвердился в первой десятке и позднее своими лучшими друзьями считал русского мальчика Володю и армянина Розлика Асояна. Это были лидеры, которым нечего было другим доказывать. Достигнутая позиция меня вполне устраивала, так как задирать слабейших я не намеревался – у меня были другие интересы. Кто-то из воспитательниц показал мне буквы, и на материале газетных заголовков я стал открывать первые радости чтения. Осенью 1944 года пошёл в первый класс. В Тогуре, в большой школе, куда мы ходили, образовался целый класс детдомовских ребятишек. Позднее, зимой, нас учили на месте, в помещении конторы. Учился я хорошо – мне это было интересно. Ведомостей с оценками не выдавали. Лишь при выбытии из детдома мне выписали на тетрадном листке свидетельство об окончании 2-го класса – там были все пятёрки. Детдом спас меня и других эстонских детей от верной голодной смерти. Лишь двое ребят из двух сотен умерли в детдомах Сибири от болезней. Вспоминается мизерный ужин в детдоме: две картошины в мундире, крошечный кусочек рыбы и стакан чаю. Однажды наелся грибным супом, когда мы из леса принесли богатую добычу. Недоедание мучило всегда, и детдомовцы постоянно ходили с опущенными головами в поисках чего-нибудь съедобного. Ели мёрзлую картошку, поросль молодой травки, хвойные почки, побеги...

В детдоме мы росли убеждёнными солдатами коммунистического строя. Всей душой радовались успехам Красной Армии и считали себя детьми фронтовиков, надеясь встретиться со своими отцами после победоносного конца войны. Помню неимоверный восторг, охвативший детдом 9 мая 1945 года, когда из конторы в спальню прибежала воспитательница с сообщением о конце войны. Это означало и оживление переписки. Сначала по прибытии писем я вместе со всеми нёсся к воспитательнице. Наконец мне стало ясно, что ждать вестей не от кого. При раздаче писем я забивался в угол подальше от других и занимался своими делами. Но однажды произошло чудо. Был май 1946 года, и я тогда кончал второй класс. Я был, как всегда, далеко от других и не заметил, как одно письмо несколько раз предлагается, но никто его не признаёт своим. Наконец воспитательница меня окликнула: неужели я не хочу получить письмо? Оно было старательно написано крупными русскими буквами, и к нему прилагался чистый лист с маркированным конвертом. Это был настоящий сюрприз, и он открыл мне дверь в тот мир, к которому я принадлежал. Письмо было от маминой сестры тёти Ванды, которая уже полтора года меня разыскивала. Её добрая знакомая сообщила ей, что все дети Эрики умерли, но один мальчик должен бы быть в детдоме. С того дня началась переписка моей тётки с органами Томской, Свердловской и Новосибирской областей. Г-жа Керс по переписке из Сибири учила её, куда нужно обращаться дальше в случае очередного отказа. Кроме всего прочего моё имя было искажено- меня почему-то переделали в Тиспуса. «Дорогой Тиспус! – писала тётушка – Помнишь ли ты, что твоё имя Пеэп? Мы так тебя называли, когда ты был совсем маленький ... Я постараюсь тебя выхлопотать сюда, домой...». С того дня началось моё долгое и нелёгкое возвращение в эстонское общество. Я ответил тёте на письмо и сообщил о смерти всех своих родных, что помнил тогда смутно.

Возвращение эстонских сирот стало возможным лишь благодаря данному в 1946-48 годы разрешению НКВД временно воспитывать детей родственникам в Эстонии. В августе 1946 года из Тогура в Эстонию выехало трое детей: семилетняя Вайке-Марие из Нарвы, десятилетняя Хельги из Виру-Майдла и я. Годы спустя выяснилось, что мать Вайке арестовали в Сибири летом 1942 года и на три года сослали за горстку зерна, которую она принесла домой голодающему ребёнку. Определение в детдом спасло девочке жизнь. Такие отчаянные шаги предпринимали тогда многие матери. Во время путешествия в Эстонию была длительная остановка в Томске, в одной школе. Прибывшая из Таллинна группа из трёх человек взяла нас на учёт, организовала наш отъезд, и в конце августа двое из них отбыли вместе с нами из Томска в каком-то большом эшелоне. Одна добрая душа осталась в Томске, чтобы ещё организовывать группы из эстонских детей. Мы ехали в составе из теплушек. В нём везли эвакуированных детей в самые различные пункты: в Москву, Ленинград, Ригу и др. В нашем вагоне было около 26-30 детей. Одна из сопровождавших нас была тётя двоих сестёр, выехавшая за племянницами в Россию, не зная по-русски ни слова. Мы, трое из Тогура, были самые маленькие и единственные, которые не знали родного языка. Я с завистью слушал, как другие переговариваются по-эстонски, и мне вдруг вспомнилось лишь одно эстонское слово- « juust ». На большее во время той поездки я не был способен. Мы пробыли в дороге около двух недель, и в конце пути кончилась провизия. В Тапа поезд остановился неподалеку от рынка. Как только тамошние женщины узнали, кто мы такие, тут же принялись нас угощать. В Таллинн мы прибыли 6 сентября 1946 года. В полной темноте проследовали мимо городских руин на улицу Креукси в приют для бездомных детей, который нам показался весьма роскошным зданием. Это учреждение называлось официально Таллиннским приёмником-распределителем для несовершеннолетних. Первым делом нас сводили в баню, где мы отмывались специальным мылом от вшей. Кормили нас три раза в день по три блюда за раз, и еда была вкусная, порции большие. После пяти голодных лет в Сибири впервые не было у нас недостатка в еде.

Всем нам нетерпелось поскорее попасть домой. Никого не отдавали без проверки. За мною приехала тётина подруга из Вызу. Перед ней выстроили пять мальчиков, и она должна была среди них узнать меня. Эти первые дни в Эстонии мне хорошо запомнились, поскольку всё было так ново: люди хорошо одеты, вежливы, разговаривают спокойно, всюду чистота и порядок. С тётей Зиной я впервые ездил на трамвае и осматривал город. Моя родная тётя Ванда приехала на два дня позже. Она оплатила расходы по моему проезду из Сибири (660 рублей) и получила справку, что берёт меня к себе на временное воспитание. На складе приюта нам выдали комплект одежды. Затем мы с тёткой поехали в Нымме, а на следующий день она повела меня к врачу. Из Таллинна в Вызу мы выехали в тот же день в крытом кузове грузовика. Прибыли в сумерках. Это было в пятницу 13 сентября 1946 года. Во дворе родного дома мне вдруг многое вспомнилось. Я тут же оббежал все уголки нашего просторного двора, затем – все комнаты в доме и стал спрашивать тётю, почему многие вещи не на тех местах, где были раньше. Мои расспросы рассеяли тёткины сомнения – она никак не могла поверить, что этот русский мальчик отсюда родом. Когда я наконец сел за отцовский письменный стол, на котором стояли обрамлённые фотографии папы, мамы и всех детей, после долгих сибирских лет они словно ожили в моём представлении. Я вдруг неожиданно для себя горько расплакался, и вся моя детдомовская чёрствость куда-то улетучилась. Тем же вечером за ужином я спросил тетю, есть ли у нас еда и на завтра. Тётушку потряс этот вопрос, и она никогда этого не забывала.

С трудом приспосабливался я к новой жизни у тётки и прежде всего начал учить эстонский, для того,чтобы идти в школу. Подготовка длилась до января. Каждый вечер после тяжёлого трудового дня тётя садилась со мной за кухонный стол, и я с ней заново учил свой родной язык. Основная трудность заключалась в произношении. 20 января 1947 года я пошёл в Вызускую школу, и меня по большой просьбе тётки зачислили во 2-й класс. Я знал много эстонских слов, но до гладкой разговорной речи было ещё далеко. Вскоре я догадался, что единственный способ получать удовлетворительные оценки – это списывать у соседа. К весне я эстонский язык выучил и в 10 лет окончил 2-й класс с более или менее удовлетворительными оценками. Десять мне исполнилось полгода назад, и никогда в моей жизни не было столько сюрпризов, как в тот день. Я, выходец из детдома, вообще не знал, что такой день принято отмечать. В моём сознании дня рождения не существовало. Когда одним ноябрьским утром тётя позвала меня в комнату и показала стол, на котором было разложено множество вещей и книг, я был совершенно ошеломлён и не мог поверить, что всё это принадлежит мне. Посреди стола лежал испечённый тётушкой крендель. Одним из подарков был нарядный костюмчик с гольфами, и ещё там было много книжек на русском языке. От тёти Зины из Таллинна тоже пришла книжка с письмом, в котором она мне желала успехов в изучении эстонского языка.

На первых порах я пытался учить тётку жить «прогрессивно» на основе знаний, которые мне вдолбили в России. Та не спорила со мной, а спокойно выслушав, направляла разговор в другую сторону. Я пытался объяснить, как нужно лопатой сажать картошку; уверял, что вера придумана для одурачивания тёмных людей, аргументируя примерами, заученными в России.

Тётя, одинокая женщина, справлялась со всеми работами, и любая работа у неё спорилась. Она сеяла, пахала, возила на лошади всё необходимое, косила сено и жала рожь. И я, мужичок-с-ноготок, помогал ей вязать снопы и таскать их в скирды. Тётушка научила меня управлять лошадью. Мой сибирский темперамент заставлял 18-летнюю Инту понапрасну бегать, за что мне был сделан выговор. На время сезонных работ, таких , как сбор картофеля или молотьба, нужны были помощники, и такие дни были замечательны тем, что конец их отмечался за большим общим столом, где можно было услышать разные интересные истории. По случаю толоки тётя наготавливала еды для обеда на поле и для домашнего ужина. Я помогал чистить картошку и до сих пор помню рецепт картофельной каши-пюре по-крестьянски. Эти два года после возвращения из Сибири были самыми счастливыми. Мы не знали ни в чём недостатка. Продукты были в цене, и тётке хватало вырученных денег на уплату налогов и на всё остальное. У неё было три лошади, две-три коровы, свиньи, овцы, куры – всё, что надо. С лета 1941 года она одна управлялась с хуторским хозяйством. Она вырастила статного жеребца, который был её верным помощником и предметом её гордости. Для меня рос полуторагодовалый жеребёнок Май. Тётушка хотела из меня вырастить истинного хозяина и приучила говорить: «Я – хозяин Пялло».

Учёба стала для меня привычкой. В нашем доме были сохранены все книги ещё с тех времён, когда они покупались бабушкой и дедушкой. Этой богатой библиотекой я постоянно пользовался, и даже на пастбище у меня всегда была с собой книга. В 3-м классе я сделал открытие, что в Вызуском народном доме тоже есть библиотека. Летом 1948 года из школьной библиотеки были изъяты все эстонские довоенные детские книги – советская власть уничтожала их.

Для местных коммунистов мы были семьёй бандита, и тётка должна была беспрекословно выполнять дополнительные обязанности, которые сельсовет мог ей навязать в любое время. Тётя обязана была принимать и кормить у себя бесплатно всяких командированных из района агитаторов, милиционеров, работников госбезопасности, ревизоров, депутатов и пр. Иногда вдруг вечером давался приказ запрягать лошадь и везти чиновника в соседнюю деревню. Когда тётя пыталась протестовать, ей тут же бросали: «Вы что, забыли, кем был ваш зять?» В конце 1948 года тётку сделали кулачкой, кровопийцей трудового народа. Мы попали в списки тех, кого 25 марта 1949 года должны были вывезти в Сибирь на вечное поселение. Чудесным образом нашим спасителем оказался министр юстиции А. Йоэр (так записали его фамилию J õeäär) , который в феврале в течение недели жил у нас вместе со своим шофером. Министр занимался разъяснительной работой, видимо, по поводу образования колхоза и оказался первым человечным представителем советской власти. Узнав о «кулацком титуле» хозяйки, он потребовал, чтобы в сельсовете тётку из списков вычеркнули. Нам он на память оставил свою книжечку, где было точное определение кулака как враждебного элемента. Перед отъездом министр заплатил за постой и харчи. От неожиданности хозяйка рассмеялась: только теперь она узнала, что всем чиновникам были положены особые суммы для оплаты проживания. Вечером 25 марта 1949 года все хозяева хуторов были созваны в Вызуский народный дом на собрание. Важный чиновник не прибыл, собрание не было проведено, но народ продержали до позднего вечера. Утром шум грузовиков наполнил всю деревню и продолжался несколько дней. Сразу же вспомнились сибирские годы, голод и смерть близких – всё, что начало уже забываться, хотя затаённое где-то в подсознании иногда прорывалось в сновидениях.

После депортации хозяев хуторов были созданы колхозы в «добровольно-обязательном порядке», как выражался народ. Моя тётка в колхоз не вступила, а продолжала хозяйствовать единоличницей, хотя налоги были подняты вдвое. Тётя всё ещё верила документу «Акт передачи земли в вечное пользование», который ей два года назад торжественно вручила власть трудового народа. Эти два года тётя в поте лица трудились на той земле от зари до зари. Через год налоги так подскочили, что тётка вынуждена была продать одну лошадь, корову и ещё много чего и всё же не смогла внести плату к сроку. Одним осенним вечером, когда после школы мы с ней вдвоём сгребали мешанку, на поле явился налоговый инспектор. Дома описали всё имущество и для оплаты дали очень мало времени. В случае неуплаты весь домашний скарб подлежал реализации по ничтожным ценам, указанным в акте. После ухода инспектора тётя долго сидела за столом. Её большие натруженные руки лежали на столе неподвижно, и в меня уже закрался страх, что она испустит дух, так как ноги у неё уже однажды подкашивались. Тётушка сохранила все налоговые квитанции: 1947 г. – 163.50 руб., 1948 г. – 485.85 руб., 1949 г. – 1075.77 руб., 1950 г. – 4549.30 руб.! С горем пополам пережили и этот год. Тогда была сделана ещё одна, не знаю которая, опись имущества: две лошади, корова, свинья, овца с тремя ягнятами и швейная машинка «Зингер» моей покойной мамы. Акт заканчивался примечанием: «Больше имущества нет». Если бы этот акт был пущен в ход, тётя получила бы два года тюрьмы, за коими следовала бы высылка в Сибирь навечно. Последний срок оплаты был 18 марта 1951 года. После этого числа тётка наконец «добровольно» вступила в колхоз, и, странное дело, – никто больше не требовал уплаты налога. Ретивого жеребца Яало и смирную кобылку Май – самое дорогое, что было у тётушки, – увели в колхозную конюшню. Никто за ними больше так не ухаживал, как тётя.

В колхозе «Ыйге теэ» («Правый путь») моя тётка работала с прежним рвением, по-мужски, тем более, что в бригаде был всего один мужик – характерное явление для послевоенной эстонской деревни. Я хорошо запомнил первый всеобщий выход на поля Пялло: тётя и другие женщины пахали на лошадях, а посреди поля стоял прямо, вытянутый в струнку бригадир Александер Раудсик. Этот коммунист появился в Вызу сразу после июньского переворота 1940 года и уже успел отличиться своим пьянством и присвоением имущества арестованных. Осенью на поле появилась и бутылка. Для моей трезвенницы-тётки это было невиданное дело. К концу осенних полевых работ тётя заработала трудодней больше всех остальных и собралась в Кясму за заработком, который ей должны были выдать зерном. Сначала на дно телеги она бросила пару мешков, затем, подумав, прибавила ещё один. Вернувшись домой, она одной рукой сняла мешок, в котором вроде бы что-то было, забросила его в ригу и молча отправилась хлопотать по хозяйству. К новому году тётке пришёл ещё денежный перевод, по которому получалось, что на каждый трудодень она заработала по 7 копеек!

Нужда пришла в дом. Нас кормила единственная корова, которую позволялось держать колхознику, да ещё картошка и овощи, собранные с приусадебного участка. Квашня и противни исчезли из избы, и хлеб теперь нужно было покупать невесть за что.

Учёба в школе не представляла для меня трудностей. С 4-го класса ежегодно я стал получать похвальные грамоты. Весной 1952 года я окончил Вызускую семилетнюю школу. Тогда было целых десять экзаменов. По случаю успешного окончания я получил от учителей ценный подарок – фотоаппарат «Любитель». Вечером за банкетным столом мы сидели вместе с учителями и ели кушанья, приготовленные школьной столовой, в том числе и торт.

Тем же летом я стал подрабатывать возницей в местном кооперативном магазине – подвозить товары. Заработал немного денег для дальнейшей учёбы. 1 сентября 1952 года я поступил в Ракверескую эстонскую среднюю школу, как было обозначено на справке, которую мне выдали в сельсовете. Эта справка давала мне возможность перебраться в другой округ. В той школе училась молодёжь со всего района. Содержать меня в Раквере тётке было весьма нелегко: платить за квартиру, возить на зиму дрова и вносить плату за обучение, которую отменили лишь два года спустя. Ещё нужно было каждый месяц платить в школьную столовую 50 рублей за обеды. Осень 1952 года мы провели на уборочных работах в колхозе. Это позволило лучше познакомиться со своими новыми одноклассниками. Жили мы в опустевших хуторах, откуда хозяева были увезены во время мартовской депортации 1949 года. На стенах избы можно было ещё прочесть имена недавних обитателей. Осень была дождливая, работа двигалась вяло, и хотя к началу октября мы пришли уже в школу, в конце месяца нас ещё на неделю послали в колхоз. Во время учёбы в Раквере дома я бывал редко. Однажды целую четверть так и не смог выбраться. Зимой мешали снежные заносы, а на автобусный билет денег не было. Ездил я обычно в кузове попутного грузовика. В кино и театре я не бывал, хотя очень хотелось – не позволял кошелёк. Вечера просиживал в читальном зале городской библиотеки, где прочитывал все газеты и журналы, не говоря о прочем. Помню, как, перечитывая «Войну и мир», открыл там много нового. Я участвовал во всех школьных спортивных соревнованиях, начиная с лёгкой атлетики, шахмат, шашек и кончая лыжами зимой. Летом подрабатывал в доме отдыха. Я там убирал теннисные площадки и получал за это 260 рублей в месяц. Накопил себе денег для зимы и научился играть в теннис. Разумеется, помогал я также тётке на сенокосе и в других работах. Так протекли четыре года средней школы. Жарким летом 1955 года я работал «землеройкой» в лесничестве. Тяжёлым физическим трудом заработал хорошие деньги и купил себе свой первый костюм. До сих пор я носил старые отцовские и дядины костюмы или из разных кусков скомбинированные тёткой курточки.

1956 год был переломным как для меня, так и для всего народа. Начали говорить открыто о злодеяниях Сталина, и эстонцы стали возвращаться из лагерей. Весной прибыл из Воркуты наш бывший батрак Рууди. Тётка посылала ему посылки с продуктами в воркутинский лагерь как члену семьи, так же, как это делали тысячи эстонок. Она готова была поселить его у себя в доме, но Вызу считался приграничной запретной зоной, где можно было жить лишь с особым штампом в паспорте.

Памятным было окончание средней школы. В нашем классе был лишь один комсомолец, сын погибшего на войне милиционера, и к нему относились терпимо. В 1953 году наш класс пытались заманить в комсомол, но безуспешно. Классная руководительница и дирекция допоздна продержали нас в школе. Меня пытались уверить, что я, как примерный ученик, должен подумать о вузе, а туда принимают лишь комсомольцев.

Прекрасные воспоминания связаны с весенним временем выпускных экзаменов. Очень хороши были наши девочки в летних нарядах! Экзамены прошли успешно, я старался ответить первым. Тётушка за все четыре года моей учёбы в Раквере побывала два раза: впервые, когда искала мне квартиру, и во второй раз – на моём выпуске. В актовом зале она встретилась со своими соученицами по гимназии, чьи дети вместе со мной кончали школу. Я окончил с золотой медалью, получил аттестат первым. Но куда больше для меня значили тётушкины слова, которые она произнесла, едва сдерживая слёзы: «Если бы всё это могла видеть твоя мама!». Выпускной вечер длился всю ночь и был безалкогольным.

Осенью я без экзаменов поступил в Таллиннский политехнический институт, на отделение тепловой энергетики механического факультета. Это решение созрело зимой. Я знал, что меня интересуют гуманитарные предметы, но в тот год в Тартуском университете не было набора на отделения геологии и археологии. С удовольствием изучал бы я историю, но я отдавал себе отчёт, что на этом поприще для меня препятствием оказалась бы советская власть. Здесь же я получил и место в общежитии, что для меня было немаловажно, так как плата за него была ничтожная. Полагалась стипендия 295 руб. в месяц, что было для меня также единственной возможностью учиться дальше.

Общежитие находилось на ул. Кохту,4. Моя комната была проходная, с балконом, с видом на Пикк Ялг. В комнате жило 8 парней, проходило через неё ещё 12-14 человек из большой комнаты и 6 русских кораблестроителей из комнаты поменьше. Учебный год начался торжественным собранием 1 сентября 1956 года. Нам сразу же были даны три свободных дня, чтобы съездить домой за рабочей одеждой. После этого нас отправили на месяц в Ляэнемаа на колхозные работы. В колхозе мы много работали, а по вечерам ходили в колхозный клуб на танцы. Начало отъезда было ознаменовано митингом в Лихула, за которым следовал шуточный номер: символическая церемония похорон Йоозепа Тоотса – тряпичной куклы. Бдительные офицеры с военной кафедры, посланные вместе с нами, чтобы блюсти наши нравы, истолковали эту студенческую шутку как политическое выступление. Полгода спустя были освобождены от должности декан факультета Соонвальд и продекан Эпик. Вместе с ними освободили от обязанностей старосты группы и меня, чему, кстати, я был рад.

В самом начале нам не выплатили стипендию, на которую я так рассчитывал, и поэтому оказался без гроша. Я был вынужден отыскать знакомую дачницу, работавшую в парикмахерской, и одолжить у неё денег. Помню, как тяжело дался мне этот постыдный шаг, и к счастью, таковой оказался последним. Стипендию мы получили лишь в середине октября за два месяца сразу. Будучи старостой, я получал деньги для всей группы и выплачивал их однокурсникам под расписку. На стипендию хоть скромно, но можно было прожить. Лекции были интересные, я конспектировал их усердно. Только в общежитии, этом проходном дворе, слишком уж сложно было найти спокойный уголок или момент для ежедневных занятий. К счастью, рядом с нами в бывшем Доме Рыцарства я обнаружил прекрасную библиотеку и стал там бывать. Первый экзамен оказался для меня поучительным. Я перенапрягся, так как по обыкновению старался основательно проработать весь материал и занимался до утра. Во время экзамена я вдруг обнаружил в своей голове абсолютную пустоту, и в результате получил лишь удовлетворительную оценку. К счастью, без стипендии меня не оставили.

В 1956 году незабываемым событием был венгерский мятеж. В общежитии слушались различные иностранные радиостанции, несмотря на контрольные рейды, и все сочувствовали венгерскому народу. Разумеется, в каждой комнате были свои стукачи, и нескольким русским студентам из соседней комнаты пришлось побывать в КГБ на допросе. Я не помню, выгнали ли тогда кого-нибудь, только той же осенью в переполненной 7-й аудитории состоялось весьма бурное собрание, в результате которого были из института изгнаны несколько студентов, в том числе и мой соученик из Раквере.

Для обитателей общежитий характерны проблемы с питанием. На нижнем этаже у нас была просторная кухня, где на газовой плите можно было готовить себе еду. В коридоре второго этажа находились шкафчики для продуктов, где можно было держать привезённые с собой овощи, картошку, масло, сало, хлеб и всё остальное. На базе этой домашней снеди я прочно обеспечивал себе двухразовое питание: утренний чай на скорую руку и вечером более основательно приготовленный ужин.

Своё двадцатилетие я отпраздновал дома с тётей. Советская власть ежегодно дарила мне ко дню рождения свободный день. Тётушка подарила мне первые в моей жизни наручные часы. Тогда это было ценной вещью – часы стоили 340 руб., и я даже не хотел принимать столь дорогой подарок. Тётка меня заверила, что это вещь нужная, без неё не обойтись, и в этом я вскоре убедился. Часы прослужили мне 25 лет.

В весеннем семестре экзамены кончились на Иванов день, и опять же мы собрались в 7-й аудитории, чтобы дать письменное согласие по комсомольской путёвке ехать на целину. Более половины из нас не были комсомольцами, так как при поступлении этого не требовалось. Однако кто хотел получить стипендию, должен был съездить в Казахстан.

Около 20 июля выехали мы в теплушках из Таллинна. Ранним утром в Вызу меня по обыкновению на автобус провожала тётка, и по её лицу было видно, сколь велик её страх перед российскими далями. Мы ехали на целину жарким летом 1957 года. По дороге в Азию нам постоянно попадались навстречу поезда с иностранцами, едущими на международный фестиваль молодёжи и студентов в Москву. Изнемогающие от жары, в купальниках и плавках, мы только и умели им махать и выкрикивать: «Хинди, руси – бхай, бхай!». В пути на восток мне довелось уже во второй раз пересечь Уральские горы. На границе Европы с Азией со мной приключилась одна неприятность. Играя на остановке в волейбол, я напоролся на отбитое донышко бутылки и получил глубокий и обильно кровоточащий порез стопы. Вернуться в вагон на своих ногах мне уже не удалось. Ребята на руках занесли меня в санитарный вагон, где мне оказали первую помощь: перевязали рану и наложили жгут. Со временем моё состояние настолько ухудшилось, что на станции Свердловск меня на «скорой помощи» отвезли в больницу, на операционном столе наложили несколько швов и быстро той же машиной отвезли назад на станцию. Поезд уже трогался, и меня сунули в первый попавшийся вагон, где я оказался в приятной компании тартуских студентов. Однако поднялась температура, и меня пришлось выгрузить на станции Карталы. Там я пробыл около недели вместе с ещё несколькими такими же студентами. На целине большинство из нас переболело гриппом. Выписали меня сразу же, как только температура спала. На костылях, на одной ноге, вприпрыжку и с рюкзаком на спине с трудом добрался я до станции, где, размахивая перед кассой комсомольской путёвкой, умудрился попасть на поезд. На станции назначения, в Кустанае, пришлось посуетиться, чтобы найти попутный грузовик, едущий в совхоз Викторовку, к нашим. На месте выяснилось, что большая часть студентов (около 50 человек) больны – расстройство желудка. Потихоньку, прихрамывая, начал я уже ковылять без костылей, и мне тут же поручили сгребать зерно. Другие начинали работами по заготовке сена и позднее перешли на хлебоуборочные работы. Старшекурсники работали на комбайнах и ночевали в степи. Урожай из-за засухи был неважный. На одном участке удалось с 30 гектаров собрать лишь по бункеру зерна, что вполне соответствовало популярной частушке: «...Комбайнер Коля, герой труда, собрал с гектара по три пуда...»

Одной из тяжелейших работ была загрузка вагонов. Мы это делали попарно, сменяя друг друга, ночи напролёт. Так продолжалось до нашего отбытия 4 октября 1957 года. В поезде узнали об историческом запуске первого спутника в космос. На обратном пути мы были с деньгами и могли себе позволить больше обычного. За питание с нас вычли, и всё же заработали около 600 рублей. В Москве мы на 2-3 дня остановились, где посетили Выставку достижений народного хозяйства и достопримечательные места. Второй курс начался на новой квартире, в большом жилом комплексе на улице Рахвакохту, прямо над лестницей Паткуля. Здесь в комнате было по 7-8 человек, а с 3-го курса нас уже было по 4-5 в комнате. После окончания 2-го курса я опять поехал на целину – комиссия отказывалась мне назначать стипендию, пока я не подпишу обязательство отработать там лето. Я был так зависим от этого пособия, что не рискнул отказаться. Осенью выяснилось, что некоторые отделались куда дешевле, отработав по месяцу в колхозе. Во второй раз на целине мы с однокурсниками образовали строительную бригаду и теперь уже сами могли более свободно планировать свои работы. Уборку зерна мы возложили на первокурсников. В Казахстане прошли хорошую во всех отношениях жизненную школу. По пути домой опять делали 2-3-дневную остановку в Москве.

Третий курс был интереснее, так как прибавились специальные предметы. Часть лекций нам читали в вечернее время, и это было утомительно. Весной 1959 года после экзаменов нас отправили на первую практику, на строящуюся Прибалтийскую тепловую электростанцию. Там мы два месяца работали слесарями. Делали монтажные работы первого котла, турбины и труб, ближе знакомились с русскоязычным рабочим классом. Жили во времянках «вагон-городка», в свободное время ездили к морю в Нарва-Йыэсуу, вечерами вместе с тартускими студентами ходили на танцы в Пимеаэд и на Парусинку. Каникул у нас осталось всего три недели в августе.

В тёткином хозяйстве оставалось шесть соток земли и одна корова. Работа в колхозе по-прежнему никакого дохода не давала. Летом тётя что-то получала с дачников.

В конце 4-го курса у нас был первый военный лагерь в Восточной Пруссии. Мы жили в старых прусских казармах, ходили в советской солдатской форме, и соответственным образом нас там муштровали. Со своими студенческими и «строевыми» песнями на эстонском языке мы могли свободно промарширововать по всему городу. Однажды в субботу на пути из бани нам встретился генерал. Он остановил сопровождавшего нас майора и перед строем объявил ему благодарность.

В августе мы были свободны, а в сентябре нас ждала практика на уже работающей Нарвской электростанции. Мы принимали участие в испытаниях турбины и получили столь нужный студенту приработок. Последние экзамены были нами сданы перед Рождеством, и их конец венчал банкет в кафе «Вана Тоомас». В конце января мы уже ехали на свою последнюю практику в Ригу. На дорогу нам были выданы новые денежные купюры, так как в 1961 году была проведена денежная реформа.

Темой моей дипломной работы была проектировка парового котла для 200 мвт электроблока на сланцевом топливе. Пришлось ехать на Таганрогский котлостроительный завод для ознакомления с процессом. Поехали целой группой. В бюро гигантского завода я высмотрел интересующие меня варианты. Цветная фуражка эстонского студента помогла нам на Харьковском вокзале получить места для отдыха в международном зале. На ломаном русском мы объяснили, что мы из Вильянди, и перед нами тут же распахнулись двери. Отдельно пришлось присовокупить, что господин в шляпе тоже с нами. Расчёты в дипломной работе оказались весьма объёмными, тем не менее к началу июня работа была завершена и представлена рецензенту. Защита состоялась 22 июня в зале Эстонэнерго. Всё прошло гладко, и я получил очень хорошую оценку. С этого дня мы стали инженерами и коллегами, как выразились наши преподаватели за банкетным столом в ресторане «Пирита».

После защиты я сразу же послал тёте телеграмму и получил в ответ очень хорошее письмо. Самопожертвенно делала она всё, чтобы я смог получить самое лучшее образование. Она заменила мне мать, была очень требовательна, и меня лишь мучила совесть, что я не всегда мог достойным образом помогать ей по дому.

Моя первая любовь зародилась в 10 классе, во время весенней экзаменационной сессии. Всё получилось довольно неожиданно, тем более, что эту девочку из нашего класса в первые годы я не особенно-то и замечал. Чудесная весна и жаркое лето 1955 года, полные тоски по избраннице моего сердца, окончились поздней осенью довольно бесславно. Это было тяжёлое переживание, и оно понизило мою самооценку. В конце первого курса на целине стал наклёвываться новый роман. Я воспылал симпатией к однокурснице, на которую зимой не обращал внимания. К осени понял, что влюблён безнадёжно, хотя всячески отгонял это чувство. Эта тайная привязанность длилась все четыре последних институтских года. Я не осмеливался предпринять решительного шага, и наконец всё прояснилось лишь после дипломной защиты. В тот месяц, проведенный дома за работами по хозяйству, не ускользнули от тёткиных глаз изменения, произошедшие со мной в связи с крушением надежд. Как-то, сгребая сено на покосе, тётушка попыталась со мной об этом заговорить, но я тут же решительно отмёл её подозрения: «Со мной ничего не происходит!». Такой стиль поведения я позаимствовал у неё же.

В конце июля мы опять ехали в Ригу – на этот раз в военный лагерь. Служба проходила недалеко от Риги, на берегу озера Киж. Спали в палатках. Самое неприятное воспоминание из этого периода – ночная варварская работа на старом еврейском кладбище под Ригой. Мы должны были при свете прожекторов компрессорным молотом разбивать могильные плиты. К счастью, я вместе с шофером исполнял другую роль.

Это было время возведения берлинской стены, и в августе в армии чувствовалась напряжённость. Возможность переброски на Запад – « nach Berlin » - была одной из тем солдатского юмора. В Таллинн мы прибыли 31 августа. Пару дней спустя в учебном отделе нам под расписку выдали наши инженерские дипломы. В кассе мы получили пачку подъёмных денег и этим завершили свою студенческую жизнь в Таллинне. Это произошло 8 сентября 1961 года. Наши планы на будущее были таковы: отработать принудительных три года в Нарве, а затем опытными специалистами вернуться в Таллинн. Согласно направлению нам полагалось место инженера с окладом 120-140 рублей в месяц и проживание в общежитии инженерно-технического персонала.

В Нарве нас ожидали совсем другие условия: проживание вчетвером в одной комнате, зарплата 105 руб. и место машиниста в котельной. Мы стали протестовать по поводу зарплаты и комнаты, однако современные установки в Нарве нас здорово заинтересовали, и мы решили место не менять. К тому же в кадровом отделе дали понять, что мужик я «меченый», и моя биография следует за мной хвостом через спецотдел. На самом же деле из нас получилось нечто среднее между стажёрами и подмастерьями, и на работу нас направили в разные смены. Я начал в самом прямом смысле с нуля и семь лет спустя был уже дежурным инженером главного пульта управления, то есть руководителем всех оперативных работ. Я привык к такому образу жизни, когда приходилось работать ночью, по выходным, по праздникам и даже в новогоднюю ночь. Всего на Прибалтийской ГРЭС я проработал 16 лет. Я был начальником смены и работал во время величайшего пожара, когда по чьей-то небрежности вспыхнул пожар, и энергетический великан был на 90 % остановлен.

Каждый год в Нарву из вузов прибывали новые специалисты, и в этом преимущественно русском городе мы составляли своеобразное землячество. К весне 1963 года мы, наконец, получили в общежитии гостиничного типа нак называемые «инженерные» комнаты величиной в 9 м2 ,с WC . Нам на троих достались две смежные комнаты – одна из них проходная. К осени вскладчину мы купили платяной шкаф. Этот предмет обстановки много лет объединял нас. Наши безобидные мероприятия в свободное время не остались без внимания со стороны нарвского парткома. Наш песенный репертуар, литературные вечера и всё прочее носило национальный характер. В нашу компанию затесался стукач, и примерно через год всех нас по одному стали вызывать «на ковёр». Со мной беседовали прямо на рабочем посту, в смену, в присутствии парторга. Финал проводился в кабинете секретаря Нарвского горкома Пушкина с участием прибывшего из Таллинна зав. отделом ЦК товарища Ранне. В горкоме мы узнали, что в Нарве ещё имеются неграмотные, которых нам следовало бы в свободное время просвещать, вместо того, чтобы отделяться сомнительным образом в особое общество. Отделались выговором, скорее символическим, так как партийцев среди нас не оказалось.

Два первых года в Нарве я всё ещё пребывал в сетях прежней любви. В августе 1963 года в цехе автоматики появилась девушка-инженер, только что окончившая ТПИ. Первое знакомство сосоялось на работе. Я спросил, неужели мужчины совсем перевелись, что нам стали присылать женщин. Мы в шутку считали себя пограничниками, которые не смеют покинуть Нарву, чтобы их места сразу же не заняли русские. Моя третья глубокая любовь вспыхнула, как и предыдущие, через некоторое время после знакомства. До серьёзного дело дошло лишь летом 1964 года. После отпуска осенью у нас была очень радостная встреча. Следующим летом я познакомился с её родителями в Тойла.

У нас целой группой были в рассрочку куплены велосипеды. Мы внесли 10 рублей, а затем из нашей зарплаты вычиталось по 10 рублей ежемесячно в течение полугода – это характеризует материальные возможности тогдашнего инженера. В свободные дни устраивали спортивные походы. В сентябре 1965 года мы вдвоём совершили пеший поход в Карпатах, а летом 1966 года решили пожениться. Весной мы вместе посетили тётку в Вызу. Приём был хороший, ничто не предвещало сгущения туч на нашем небосводе. Свадьба состоялась 23 июля в Таллинне, в очень жаркий день. К моему удивлению, тётя на свадьбу не приехала. В Вызу нас ожидал странно прохладный приём. Мне глаза деликатно раскрыла Вельда Отсус, которую я считал своей духовной матерью. Она со своей семьёй отдыхала в нашем доме ещё с лета 1958 года и за это время успела сродниться с нами. Особенно близко сошлись они с тёткой: обе были честны, человечны и беззаветно преданы своему делу. Мою женитьбу тётушка восприняла как потерю, и я никаким образом не в силах был её разубедить.

Жили мы по-прежнему в общежитии, а в апреле 1967 года получили двухкомнатную квартиру в новом доме. Кончилось 11-летнее скитание по общежитиям. 19 августа 1977 года с тяжёлым сердцем покинули мы это место и перебрались в Иру, на строящуюся тепловую электростанцию. Пришлось оставить множество хороших коллег. В Таллинне мы получили однокомнатную квартиру вместе с обещанием, что скоро будет двухкомнатная. После 16 лет, проведённых в Нарве, первые четыре месяца в Иру были спокойные. Перед Новым годом началась свистопляска вокруг пуска двух крошечных вагонных котлов, необходимых для получения технологического тепла и пара. После Нарвы я вскоре убедился, что в Таллинне слова с делом расходятся куда больше, чем в провинции. Я надеялся, что приёмщики электростанции – хозяева требовательные, но шаг за шагом пришлось в этом разочаровываться. Я пытался и других убедить, что нужно стоять общим фронтом и принимать лишь качественную работу, чтобы столица обрела хорошую тепловую станцию, но в ответ лишь слышал ироничные замечания: с луны я свалился что ли, что истинной жизни не знаю. С этим я никак не мог примириться и неоднократно прогонял таких работничков, чью работу расценивал как техническое преступление. Первый случай был в январе 1978 года, когда на 20-градусном морозе монтажники решили под недомонтированным котлом дровами разжечь огонь, запустить в котёл воду и ,указывая на дым, идущий из трубы, отрапортовать о завершении строительства котла в 1977 году досрочно. Будучи начальником смены, я прогнал их со стройки. Поздней осенью я схватил лом и, размахивая им, выпроводил из насосной станции монтажников и директора, которые ради ускорения монтажных работ принялись крушить временную перегородку, тем самым подвергая опасности работающие насосы.

В 1979 году умерла моя тётушка. От этого я никак не мог оправиться – всё вокруг казалось таким никчемным! Первый инфаркт настиг её в марте 1969 года. Тогда она мне позвонила – в первый и последний раз. По голосу я догадался, что произошло что-то серьёзное, и поехал в Вызу. Тётя перетрудилась, разгребая снег, и упала в изнеможении. Когда она снова могла двигаться, я уехал назад в Нарву. В первый год после инфаркта тётка береглась, но постепенно стала опять перенапрягаться. В начале декабря мы с ней в последний раз были вместе. Перед моим отъездом тётя сказала: «В этом году больше не приезжай!». 4 января пришла телеграмма, в ней три слова, от которых мир передо мной рухнул. Я ехал в Вызу по занесённой снегом дороге и казнил себя за то, что не оказался с тётей рядом в её последний час. Она умерла перед входом в хлев, куда шла покормить корову. Последняя хозяйка хутора Пялло была похоронена в Илумяэ рядом с отцом и матерью. С тех пор наше родовое гнездо опустело на долгие месяцы, и в месте, где 112 лет подряд жил и трудился наш род, жизнь остановилась.

В 1980 году нужно было запускать первый энергоблок. Длинными рабочими днями приходилось проверять и принимать оборудование. Об осенних волнениях учащихся мы услышали от знакомых учителей. В ноябре мы наконец получили давно обещанную двухкомнатную квартиру и теперь ездили из Иру туда только спать. В последнем месяце этого года выходных у меня не было. Смерть тётки подвигла меня действовать решительно во имя правды и справедливости. 30 декабря 1980 года я, как ответственное за установки лицо, остановил т.н. государственные испытания, отключив турбину автоматом безопасности. Система не смогла бы работать без градира охладителя, не повредив турбину. Высокая комиссия тут же сняла меня с оперативного руководства, заменив послушным начальником цеха, и «игра» продолжилась дальше. Годовой план ЭССР по строительству остался бы невыполненным без весьма важного ируского объекта, и председатель Совета министров В. Клаусон дал приказ любой ценой объект завершить. Приёмная комиссия приняла незаконченный объект, а на самом деле необходимые испытания удалось провести лишь в мае. В таком же духе в Иру шла работа и далее. В первые дни января 1985 года в 26-градусный мороз дома Ласнамяэ на несколько дней остались без света и тепла. Это была авария на тепломагистрали. Я составил доклад об авариях за 3-4 года, указав там все истинные причины недосмотров, недоделок, ошибочных решений, и отослал его ленинградской инспекции. На контакт со мной никто не вышел. Ждали случая от меня избавиться. Такой случай представился 6 марта 1986 года. При плановой остановке турбины машинист допустил грубую ошибку, не включив масляный насос, и подшипники турбины сгорели. Произошла первая за пять лет серьёзная авария с турбинной установкой. Персонал, привыкший скрывать и обманывать, не признал своей вины. Не учли и выявленных мною в ходе расследования обстоятельств. Первая попытка меня сократить не увенчалась успехом. Тогда раскопали в трудовом законодательстве пункт, не предусматривающий судебной защиты руководителям среднего звена, и меня моментально уволили. Так окончилась моя почти 25-летняя работота на электростанциях. Я остался один, хотя боролся за всех. Пережить всё это и заснуть вечерами помогали регулярные утомительные пробежки – я готовился к Тартускому лыжному марафону.

Я начал борьбу против незаконного увольнения. Зная, что в системе «Ээсти энергия» мне больше делать нечего, с 28 апреля заступил на место инженера-старшего энергетика, позже главного энергетика, на фабрике «Текстиль». Работа была спокойная, зарплата вначале значительно меньше, к тому же, согласно решению суда, из моей зарплаты делали отчисления в государственную казну за нанесённый ущерб. 26 апреля 1986 года произошла чернобыльская катастрофа, чего и следовало ожидать, учитывая политику очковтирательства, царившую в Советском Союзе повсеместно. Год назад у нас был свой Чернобыль – это холодный и тёмный Ласнамяэ.

На фабрике «Текстиль» я проработал шесть лет. Насмотрелся на посменную тяжёлую работу женщин. В то время начался окончательный распад советской системы: фосфоритная война, пленум творческих работников, возникновение новых организаций и лавинообразный прирост новых членов. Сначала я к этому относился скептически, однако следил за всеми телепередачами, читал газеты и ходил на всевозможные собрания. Незабываемы собрания в институте на Сютисте теэ, когда аудитория и коридор были переполнены народом, и через открытые двери, затаив дыхание, мы выслушивали рассуждения по поводу экономики страны, которые до сих пор можно было позволить лишь с глазу на глаз. В том же зале на доске впервые было начертано слово IME . Осень была тревожной: собирались подписи против изменения конституции... Декларацию Верховного Совета, поставившую законы Эстонии выше всесоюзных, я оцениваю как первую большую победу. В первом слёте бывших репрессированных я не принял участия, но в феврале пошёл регистрироваться, и первая, с кем заговорил, оказалась спасшейся девочкой из нашей же голодной деревни Медведка. Она-то меня и познакомила с другими товарищами по несчастью, побывавшими в Васюганском районе. На собрании инициативной группы я уже присутствовал.

24 февраля 1989 года на Длинном Германе взвился наш национальный триколор. Когда зазвучал гимн и флаг стал взмывать вверх, на глаза навернулись непрошеные слёзы, и в голове была лишь одна мысль: если бы могла это видеть моя мама, если бы видела тётя! Наш семейный национальный флаг тётушка хранила как величайшее сокровище на дне гардероба под другими вещами. С созданием общества «Мементо» изменилась вся моя жизнь. С лета 1989 года я присоединился к историческому сектору и начал обрабатывать собранные данные о вывезенных в 1941 году. Удалось собрать почти всё о выходцах из Вирумаа. Я начал составлять списки высланных в Васюганский район, к которому затем прибавился Каргасокский район. Читая письма жертв этих репрессий, я проникался их болью и страданиями, словно своими собственными. Дело своего отца мне впервые удалось прочесть 14 июня 1990 года, в день, когда Таллинн впервые был увешан траурными флагами. Я отправился в пресловутый дом на Пагари, на котором тоже висел траурный флаг. Чиновник, ознакомивший меня с делом, старательно говорил по-эстонски с русским акцентом. К тому времени на свой запрос я уже успел получить из Сосьвы официальное извещение о гибели отца 6(7) декабря 1941 года. Записи делать тогда не разрешалось. Спустя примерно час, усевшись на первой попавшейся скамейке, я по памяти записал содержание дела вместе с перечнем документов и основными датами. Годом позже, перед самой ликвидацией КГБ, я увидел это дело во второй раз, и одного листа по меньшей мере там недоставало. Это был злосчастный «меморандум», который утверждал, что отца агентом использовать нельзя. Позднее, когда рабочая группа «Мементо» стала в архиве просматривать все дела репрессированных, мы увидели, что многие страницы перенумерованы, а содержимое не сходится с перечнем. Эти факты подтверждают, что уничтожение документов имело место. Активная общественная деятельность довела меня до ухода с фабрики «Текстиль», хозяйство которой уже начинало разваливаться. Из России за отправленную продукцию денег не поступало, и несколько раз ради получки приходилось покупать изделия родной фабрики.

Если окинуть взглядом прошлое, то, несомненно, можно найти моменты, ради которых стоило трудиться и усердствовать. Один из них – окончание средней школы, когда мои труды были оценены по заслугам. Второй – это 30 декабря 1980 года, когда, защищая профессиональную честь инженера и выключив турбину, работавшую в аварийном режиме, я этим самым бросил вызов советской системе. Третьим моментом назову 14 июня 1993 года. В наш траурный день на вечере памяти в центре Сакала выступали с речью президент республики, министр культуры П.-Э. Руммо, священник Тоомас Пауль и от общества «Мементо» - я. Тогда впервые мне удалось высказать всю боль, накопившуюся в моей душе за пятьдесят лет оккупации. Зал слушал, затаив дыхание. Мои слова проникли из сердца в сердце.